Я - тот самый тип, что продает вам разное дерьмо. Тот, что заставляет вас мечтать о вещах, которых у вас никогда не будет. О вечно лазурных небесах, о неизменно соб..
Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
На этот раз мы узнали, что Наполеон очутился позади нашей армии, чтоб оттянуть ее от Парижа к Рейну. В первые часы тревоги, произведенной..
ПРЕДИСЛОВИЕ Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9 Глава 10 _____________________________________________________
ПРЕДИСЛОВИЕ
Вся эта история буквально лишила меня покоя. Из головы никак не выходил тот день, точнее, та ночь, когда я, скрестив руки, изумленный, сидел возле пишущей машинки, в то время как чьи-то невидимые пальцы выстукивали на ней историю фантастических приключений Тангора на Полоде, загадочной планете, расположенной на расстоянии 450 тысяч световых лет от Земли. Кто же посетил мой кабинет в ту незабываемую полночь? Сам Тангор? Или его призрак? Мысленно я постепенно возвращался к событиям той ночи: слишком невероятными и одновременно очевидными они были. Но еще больше волновало меня другое: как дальше сложилась судьба Тангора, что стало с ним потом? В прошлый раз Тангор поведал о том, как его самолет, атакованный в воздушном бою тремя мессерами, был сбит, а сам он, раненный и уже считавший себя мертвым, неожиданно оказался в совершенно ином мире — живой, невредимый и абсолютно нагой, совсем как при первом появлении на свет. Я не сомневался ни в единой строчке, ни в едином слове его рассказа. Огромное впечатление произвело на меня описание подземного города Орвиса с его грандиозными строениями, которые опускались глубоко под поверхность планеты при каждом налете капаровских бомбардировщиков, несущих свой смертоносный груз. И как можно было не поверить этому искреннему, взволнованному рассказу о великой войне, длившейся на протяжении более ста лет! Я внимательно следил за приключениями Тангора после того, как он поступил на службу в военно-воздушные силы Униса, той страны на Полоде, в которую ему суждено было таким таинственным образом попасть. Вместе с ним я горевал возле постели маленькой раненой Харкас Ямоды, а когда хирурги объявили о том, что она будет жить, слезы облегчения невольно выступили на моих глазах. А потом эта последняя строчка, которую он успел напечатать — «Внимание! Звук сирены извещает об общей тревоге!» На этой фразе все оборвалось. Осталась тревога за человека, судьба которого уже успела стать для тебя небезразличной, осталась неизвестность. Не раз я усаживался в полночный час перед машинкой, вспоминая ту ночь, когда Тангор отстучал на ней историю своих приключений. Меня прежде всего беспокоило то, удалось ли Тангору вернуться живым из сражения, на которое позвала его общая тревога, или же он погиб в нем, во второй и, возможно, последний раз. Но одна ночь сменяла другую, а мой таинственный посетитель-призрак так больше и не появлялся. Я уже было решил, что в моих ночных бдениях нет никакого толку, как вдруг однажды был разбужен оттого, что почувствовал, как на мое плечо легла чья-то рука. Я тут же открыл глаза. Ночь выдалась лунная, и все предметы, находившиеся вокруг, были мне отчетливо видны, но никого в комнате я не обнаружил.
...
Я не буду говорить о том, в чьих и каких сердцах они отзываются... Везде
есть всякие люди... Но все-таки болеет и радуется (когда есть чему) за всю
Россию один только Петербург.
Потому-то и жить в нем трудно. На улицах благоустройство, порядок;
городовые вежливы, увеселений много, материальные трудности жизни не больше,
чем в других больших городах. Смертность, вопреки установившемуся
предрассудку, не большая, чем везде в России (в Петербурге 37, в Москве 36,
в Орле что-то около 60 на тысячу), дает прямое указание, что Петербург не
особенно страдает. У немцев смертность меньше, но гнилые немцы нам, конечно,
не указ. Не знаю, как полагают на этот счет московские патриоты, а я так
готов предположить, что слишком малая смертность показывает трусость и страх
смерти: доблестный славянин вряд ли унизится до забот о том, чтобы довести
смертность в своей стране до 17 на тысячу, как какой-нибудь голоногий
шотландец или селедочник-датчанин. Поэтому я сравниваю Петербург только с
русскими городами. А по сравнению с ними он еще, слава богу, ничего. Но жить
в нем труднее, чем где-нибудь, не по внешним условиям жизни, а по тому
нравственному состоянию, которое охватывает всякого думающего человека,
попавшего в этот большой город. Здесь, в Маркизовой луже (так прозвали
Невскую бухту Финского залива во времена морского министра маркиза де
Траверсе, который за свое долголетнее управление нашим флотом в
александровские времена, как говорят, ни разу не вывел его из этой бухты),
живешь, кажется, вдали и от Старобельска и от Вилюйска, а принимаешь,
невольно принимаешь, и старобельские и вилюйские интересы так близко к
сердцу, как вряд ли принимают их сами жители этих богоспасаемых городов...
